В Лесной школе, куда каждое утро сбегались бельчата, зайчата и бобрята, шёл первый настоящий урок письма. Каждому выдали лист берёзовой коры, гладкой и белой, и уголёк для рисования букв.
Бобрёнок Боря сидел на самом краю скамейки и разглядывал свой чистый лист. Ему очень хотелось, чтобы буквы получились ровными и красивыми — такими, чтобы дятел Тарасыч, который учил лесных детей писать, сказал: «Молодец».
— Пишем букву «А», — застучал клювом Тарасыч по коре, показывая всем.
Боря сжал уголёк и вывел палочку. Потом вторую. Потом наклонную — и уголёк вдруг соскользнул, а по белой коре расползлось чёрное пятно. Клякса.
Боря замер. Сердце застучало так же быстро, как клюв Тарасыча. Он торопливо попытался стереть кляксу лапкой — только размазал её ещё сильнее, в грязную кривую полосу через весь лист.
— У меня... всё испорчено, — прошептал Боря, и глаза защипало.
Он быстро свернул лист коры и засунул его под скамейку, чтобы никто не увидел, а вслух сказал:
— Я больше не хочу писать.
Весь остаток урока Боря просидел, спрятав лапы под мышками, и не написал больше ни одной буквы. Дома он не притронулся к домашнему заданию — нарисовать пять кружочков ровным рядом. А ну как опять клякса?
Вечером мама заметила пустой лист коры на столе.
— Не получается? — спросила она.
— Я всё испортил утром, — буркнул Боря. — Клякса. Огромная. Я больше не хочу пробовать.
Мама не стала уговаривать. Вместо этого она сходила к дятлу Тарасычу и рассказала о кляксе.
На следующий день Тарасыч подозвал Борю перед уроком.
— Покажи мне свою кляксу, — сказал он.
Боря нехотя достал измятый лист из-под скамейки.
Тарасыч посмотрел на чёрное пятно, покрутил головой и вдруг легонько подрисовал сбоку два маленьких кружочка и хвостик.
— Смотри, — сказал он. — Это уже не клякса. Это жучок.
Боря удивлённо моргнул.
— А у меня в дупле лежит целая стопка листов с такими же пятнами, — продолжил Тарасыч. — Это черновик. Такой лист, где можно писать неровно, ставить кляксы и переправлять буквы сто раз — никто за это не ругает. А когда буква наконец получается такой, какой ты хотел, — переписываешь её на чистый лист. Один-единственный раз.
— А если и на чистом получится клякса?
— Тогда он тоже станет черновиком, — Тарасыч пожал плечами-крыльями. — Просто берёшь новый лист. Их в лесу много.
Боря взял новый кусочек коры и сверху написал одно слово — «Черновик». И вывел букву «А». Уголёк снова соскользнул на третьей палочке, и снова расползлось пятно.
Боря вздохнул, но в этот раз не спрятал лист. Он посмотрел на кляксу, подумал — и подрисовал ей два глаза и лапки, как жучку у Тарасыча.
— Похоже на паучка, — сказал он сам себе, и что-то в животе стало чуть легче.
Он написал букву «А» ещё раз, рядом. Потом ещё. Третья вышла почти ровной.
К концу урока на черновике Бори жили пять клякс-жучков и восемь букв «А» — три кривых, две получше, три почти ровных. Он выбрал самую ровную и аккуратно переписал её на чистый лист.
Дома, за домашним заданием с кружочками, Боря первым делом достал не чистый лист, а обрывок коры — свой собственный черновик.
Клякс на его листах меньше не стало. Но теперь Боря знал: чистый лист — это не первая попытка, а последняя. А до него можно испачкать сколько угодно черновиков.
